|
«Ты спросишь, что должен делать, сын мой, чтобы быть счастливым? Я скажу тебе: бороться... бороться, пока сил твоих хватит, пока рука твоя поднимается, а глаз видит кругом... Борьба, победа — и только это волнует».
Автор этих неистовых строк — семнадцатилетний комсомолец Анатолий Попов.
«Самое высокое чувство, которое мог я испытать за свою короткую жизнь,— это сознание того, что являюсь частицей горняцкого коллектива. Какое великое дело не ждать конца смены, а стремиться ее продлить, обливаться потом и выходить после смены победителем» — эти строки в дневнике написаны секретарем комсомольской ячейки одной из шахт Владимиром Молодцовым после жаркой дискуссии на тему о том, что такое коммунистическая мораль. Он снова и снова восхищается гениальной формулировкой коммунистической нравственности, данной Лениным. Быть нравственным человеком — это значит отдавать все свои силы и энергию делу борьбы за коммунизм. Все, что мешает этому,— безнравственно, аморально.
«Позавчера опустился до покупки шевровых ботинок. Дошел до такого дна, как собственная подушка»,— с болью в душе записал в своем дневнике организатор и вожак борисоглебского комсомола Виктор Суровикин, в будущем известный под именем Кин, автор вышедшего в 1928 году романа «По ту сторону». Собственные ботинки и подушка терзали совесть комсомольца, казались уступкой святому коммунистическому бескорыстию, унизительным шагом навстречу сытому обывательскому довольству.
Далекие, незабываемые годы! Кристальная, невероятно чистая, на грани болезненности, честность. Доверчивость и дружелюбие к товарищам. Суровая непримиримость, никакого снисхождения к провинившимся, никакого учета прошлых заслуг. Как прожил день, неделю? Что полезное сделал? Что мог бы, но не сделал? Отвечай перед ячейкой, выкладывай все, как на духу. Уйдешь в сторону, увильнешь от прямого ответа — не жди пощады.
Мычит что-то невразумительное парень в серой заячьей шапке. Холодно в хате — Якубиха снова не натопила печь, зная, что у сына соберутся комсомольцы. Как всегда в таких случаях, ушла к Зуевым. Сидят не раздеваясь: кто в видавшей виды военной шинели, кто в потертом овчинном кожухе — латаном-перелатаном, одном на всю семью, кто в трофейной немецкой — еще с империалистической — тужурке. За подслеповатым окошком воет метель, кажется, весь мир в мутной снежной круговерти.
Семен не отводит глаз от парня в заячьей ушанке. Так и будем в молчанку играть? Дело нешутейное. Комсомолец — и вдруг, пожалуйста, трудиться, видите ли, не желает. Не было такого. Враки,— упрямо бубнит парень.
Ты что же, отца родного за враля считаешь? — сузил глаза Семен.— Это он пришел в ячейку. Помогите, просит, совсем отбился парень от рук. Как стал комсомольцем, так и работать в хозяйстве перестал. Мол, «портфелю носить будет, «портфелю» ему скоро дадут. А сеют да пашут пускай те, кто в комсомол не записался. Видали? Каков гусь, а?
|
